Известный осетинский ученый, кандидат филологических наук, заведующий кафедрой осетинского языка и общего языкознания ЮОГУ им. А. Тибилова, научный сотрудник отдела осетинского языка ЮОНИИ им. З. Ванеева, старший научный сотрудник Центра скифо-аланских исследований ВНЦ РАН Юрий Дзиццойты завершает первый этап работы над проектом «Топонимия Северной Осетии в историко-культурологическом аспекте», получившем в этом году грант Российского научного фонда. Интервью газете «Республика» вышло за рамки темы самого проекта и коснулось многих вопросов работы современного осетинского историка и лингвиста. Профессор Дзиццойты рассказал, какие знания необходимы, чтобы безошибочно понимать этимологию топонима, и о том, какое огромное значение это имеет для ученых Осетии, вынужденных защищать свое исконное наследие от фальсификаторов.

– Юрий Альбертович, расскажите о программе грантирования РНФ. Вы получили грант как научный сотрудник СОИГСИ, т.е. как северо-осетинский ученый?

– Это российский грант, он выдается в определенных номинациях по результатам конкурса, финансирование двустороннее: от Академии наук и от местных властей. Я участвую как северо-осетинский ученый. Кстати, в одном из предыдущих исследований я работал в проекте как партнер за рубежом, т.е. из Южной Осетии, это тоже одно из условий. В заявке на участие в конкурсе надо указывать свои публикации в изданиях Высшей аттестационной комиссии (ВАК), в которых существует система анонимного рецензирования. Публикаций по топонимии у меня много, они выходили в разное время в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Казани, Челябинске.

В проекте должен работать коллектив ученых, причем среди них обязательно должен быть молодой ученый – до 35 лет. Смысл в том, чтобы готовить их к серьезной научной работе. У меня есть такой коллега –младший научный сотрудник Комплексного научно-исследовательского отдела ВНЦ РАН Азамат Бетрозов. Мы вместе ездили в экспедицию в рамках полученного гранта по Северной Осетии для сбора материала.

– Полевая работа уже закончена?

– В конце года я должен отчитаться за первый год работы. Помимо самого отчета нужно подготовить три статьи для ВАКовских изданий, одна из них уже готова. На грант по данной номинации – в области истории языка и культуры – претендовало около двух тысяч человек по всей России. Мной была предложена тема «Топонимия Северной Осетии в историко-культурологическом аспекте». Считаю эту работу перспективной, потому что одно дело изучать топонимию как лингвистический материал, а другое – сквозь призму истории, культуры древней и средневековой Осетии, открываются новые пласты, мне самому интересно этоизучать. По Южной Осетии такая работа уже проведена, вышли два тома «Топонимии Южной Осетии», а третий все никак не издадут, хотя он давно готов. Третий том у нас разделен на две части. Книга первая посвящена Чысангому, а во второй – разный материал, в ней много интересного, в каждой из книг по 500 с лишним страниц. В топонимии Южной Осетии историко-культурологических элементов предостаточно.

– Основной источник информации по топонимии Северной Осетии – работа А. Цагаевой 1975 года. В чем нов-шество Вашей работы?

– Словарь топонимии по Цагаевой далеко не полный. Я сам ходил по Северной Осетии, когда собирал этнографический материал, это было лет 40 назад – записывал таурӕгътӕ, предания, сказания и т.д. и среди прочего материала мне попадались и топонимы, которые у Цагаевой отсутствовали. Я начал собирать материал в 1983 году и с тех пор практически не прерывал, много ходил и по Южной Осетии, добирал материал там, где его было мало. То есть собирал в целом по Осетии. Например, в книге Азамата Кайтукова «Таурӕгътӕ» в конце есть приложение с подробнейшей топонимией родного села автора – Ходы хъӕу в Северной Осетии. Если сравнить эту топонимию с материалом Цагаевой по тому же селению, то четко видно, что ее материал неполный. Сказать, что я его обязательно восполню, было бы слишком самонадеянно, потому что горы обезлюдели. Я ходил в Мамисонское ущелье, там осталось одно село – Тиб, в котором был единственный подходящий информант, Кучитӕй. Все остальные – Тлийы хъæу, Калачы хъæу, Згъил и другие – мертвые села, туда ходить уже нет смысла. Цагаева успела в свое время. Хоть и неполный, но материал по этим селам зафиксирован, но там где его можно пополнить новыми записями, это надо будет сделать обязательно. Я всегда привожу в пример село Тли в Южной Осетии: Замира Дмитриевна Цховребова в свое время расписала все ущелья, потом расписал я, и оказалось, что 30 процентов материала совершенно новые. Она очень удивилась, и я тогда думал, что собрал уже все. А потом наш этнограф Ирбег Маргиев, который родился и вырос в Тли, расписал топонимию своего родного ущелья. И там оказалось очень много нового материала, которого нет ни у Цховребовой, ни у меня. По Северной Осетии то же самое. В основном страдает микротопонимия, названия маленьких объектов – сенокосные или покосные участки, пашни, пастбища, источники. О таких названиях мелких географических объектов, как правило, забывают, называют крупные объекты: гора, хребет, большая река и т.д. У Цагаевой, например, практически не расписаны кварталы в селах, а они дают иногда очень хороший материал, который нужен для истории. Одним словом, нужно как можно в большем объеме собрать материал, чтобы было с чем работать.

Что касается истории и культуры: конечно, Цагаева стремилась сделать то же самое, но она знала синхронный аспект осетинского языка, а я изучал в диахронном аспекте, то есть это не описательная, а историческая фонетика, историческая морфология, лексикология, семасиалогия. То есть осетинский язык в историческом аспекте. Если бы у нас были памятники осетинского языка, то историю языка можно было бы изучать по ним. Но их нет, они начинаются с конца XVIII века, поэтому историю осетинского языка, начиная с Миллера, изучают путем сопоставления с материалом других иранских языков, прежде всего мертвых – авестийского, древнеперсидского и т.д. Чтобы знать историю осетинского языка, нужно знать еще и историю иранских языков. Например, Ӕрыдон – это что? Если обратиться к осетинским писателям и ученым, то – Бешеная река (даже Миллера осетины убедили, что Ӕрыдон это Ӕррадон). На самом деле, конечно, нет. Есть древнеиранская глагольная основа -har-, отсюда причастие hara – текущая. Легкое придыхание -х перед -а в осетинском всегда отпадает, и получилась «ӕрыдон», то есть «текущая вода». И в прошлом это было не название реки, это был апеллятив, то есть просто обозначение реки, как сама река, лексема. Я кстати нашел в одном дигорском тексте: «хӕхтӕ ӕмӕ ӕрыдӕттӕ», то есть горы и реки. Вода, которая течет, противопоставляется воде, которая стоит – озеро, пруд и т.д.

«Леуахи» и «Лья-дон» означают то же самое, это моя этимология. Есть прекрасный индоевропейский глагольный корень -ри-, с вариантом -раи-, что означает «течь, струиться». Отсюда – река, river, rio, отсюда Леуахи, Лиа. «Р» перед «й» всегда переходила в «л», так что корень «ри» обязательно дал бы такой рефлекс в осетинском. Есть названия, которые мы можем понять только в том случае, если правильно раскрываем исходную семантику, внутреннюю форму и содержание топонима. Есть так называемые говорящие топонимы, допустим – «Коцты хуымтӕ», таких большинство. Но есть незначительная часть, которая нуждается именно в исторической и культурологической интерпретации. Как осетины представляли себе окружающий их мир – это вопрос мифологии, а как они его описывали – это вопрос и мифологии, и топонимии. В некоторых традициях, например, в тюркской, в центре описания местности находилась либо самая высокая гора, либо самая крупная река. Ориентировались так: к северу от этой горы, на той стороне реки (уыцыфарс). Элементы такого описания встречаются везде, они и в осетинском не являются доминирующим фактором – «уыцыфарс» есть в Цхинвале, в Дзау и др. Но осетин по традиции в центр описания топонимии географического пространства всегда помещает селение. И у него тот или иной географический объект ориентируется не по горе или реке, а по селу: «Уыцы хъӕуы хуымтӕ». Это не чисто осетинская традиция, конечно, она существует на Кавказе. А для самого села доминирующий фактор названия – либо имя человека, основавшего село, либо фамилия, которая там проживает. И весь мир крутится вокруг этого села, они так представляли и так описывали. Хотя есть общее правило в топонимии: названия наиболее крупных географических объектов – горы, хребты и т.д. не подчиняются этому принципу. Когда, например, заходит вопрос об этнической истории края, об этногенезе, то названия сел никогда не берутся в расчет, всегда исходят из названий крупных рек региона, гор, горных хребтов и больших пространств, которые могли бы быть определяющим фактором. Их названия практически не меняются: Дон, Днепр, Дунай и др. были и останутся.

Ученые Южной Осетии были поставлены в такие условия, что вынуждены были оправдываться, доказывать, что мы живем на своей земле, и еще больше убедились, что названия сел не играют решающей роли. Давайте посмотрим названия крупных рек: Джоджора – по-осетински Стырдон, Проне – не грузинское, Леуахи – индоевропейское, у Чысандон тоже иранская этимология, если, наконец, выйдет третий том «Топонимии Южной Осетии», то вы увидите это. Арагва – индоевропейское, там также – аква- и ар- – тот же глагольный корень, что у Ӕрыдон и Ӕрӕф в Северной Осетии, то есть иранская этимология. У Фиагдон также иранская, Джызæлдон – тюркская, Терк – пока не ясно, скорее всего иранская – есть работа Муравьева, вышедшая в 1988 году в «Вестнике древней истории», где он показывает, что Терк в античной истории называли Тердон. У всех наиболее крупных рек иранские названия. Причем не только на территории современной Осетии, но и к западу и востоку от нее – Шаудан, Аргудан, Итандан, вплоть до Карачаево-Черкессии.

– Можно ли сказать, что топонимия юга Осетии более изучена, чем Северной, и Вы сейчас восполняете ее?

– Скажем так, юг описан намного детальней и подробней, чем север Осетии. Но я бы не сказал, что юг изучен лучше, чем север Осетии. Там работало больше ученых: Цагаева, Алборов, Гуриев. Там и В. Абаев кое-что этимологизировал. Павел Лурье (он занимается согдийским языком) два северо-осетинских топонима выделил и этимологизировал исходя из иранских, там сохранились основы этих слов, а в современном осетинском уже нет. Топонимия Северной Осетии, поскольку она раньше вошла в научный обиход, изучена лучше.

У нас в советский период занимались этими вопросами грузинские ученые, в основном Гамрекели. Он работал против науки, пытался запутать следы, чисто осетинские названия, попавшие в грузинские источники в искаженном виде, он этимологизировал также в искаженном виде.

– В 1930-х годах в Южной Осетии была создана комиссия по переименованию топонимов, которые менялись ранее грузинскими властями. Эта работа повторилась и в наше время.

– В свое время я близко познакомился с работой комиссии прошлого века. Они не переименовывали грузинские названия, в основном они убирали грузинское окончание «и», или восстанавливали искаженные варианты, например – Додонасто – Дыууæдонастæу. То, что было слишком сильно искажено, так что осетинскую основу невозможно было распознать, они вернули на место. А переименовали они названия с религиозными ассоциациями. Селение моих предков называлось Урс-дзуар, но понятие «дзуар» было недопустимо в советское время, так что коммунисты переименовали его в Бакарта (якобы имя человека, воспитавшего основателя села). Недопустимы были ассоциации с князьями, царями и т.д. Кстати, новые названия так и не прижились. Таким образом, с одной стороны комиссия провела полезную работу, вернув осетинской топонимии осетинский облик, но нельзя было переименовывать топонимы, связанные с религией.

– Вы работали в составе комиссии в наши дни. Насколько катастрофичен был объем грузинских преобразований за время советское и предшествующее советскому? Сколько они испортили названий?

– Практически все. Трудность была в том, что топонимия Южной Осетии не была зафиксирована в осетинских источниках, за исключением одного источника, изданного в 1802 году на осетинском, русском и грузинском языках. Царская власть учреждала суды в Южной Осетии и в документе перечислялись села, из которых были приглашены судьи для этой работы. Это первая фиксация на осетинском языке юго-осетинских топонимов, но там их всего около десяти. Все остальное надо было фиксировать, так что по заданию той первой комиссии Рутен Гаглоев обошел все села. Он, конечно, микротопонимию не записывал, но макротопонимию, я думаю, собрал всю. Эта работа исчезла, она до нас не дошла. Более того, я пытался выяснить, что стало с членами той комиссии – практически на семьдесят процентов, если не больше, они были репрессированы. Их просто уничтожили, включая самого Рутена, включая Александра Тибилова, который, я думаю, был идейным вдохновителем всей работы. Единственный человек, который уцелел, это Захарий Николаевич Ванеев. Грузинская власть не хотела возвращать осетинские названия, они закрепили искаженные названия в издававшихся советских атласах и картах.

– Что станет итогом Вашей работы, будет ли она издана в виде книги?

– Планируется именно в виде книги. Для того чтобы издать отдельный словарь, нужно будет продолжить работу, расширить исследование. Сейчас я успел объехать не более десяти сел. Некоторые села обезлюдели, но пока можно собрать материал, скажем, в Наре, Цми, в других селах. Я был в Арвыком по Дарьяльскому ущелью. Там в этом смысле просто катастрофа. В Балта я смог найти очень хорошего осетинского информанта, потом поднялся в Чми, там ни одного осетина не осталось – ингуши и грузины. Я поговорил с грузинкой, но у нее было абсолютно искаженное и ограниченное восприятие истории села: тут никогда селения не было, тут осетины никогда не жили, в этой местности строили ГЭС, потому село и появилось. Я сказал ей, что село Чми встречается еще в первой половине XVIII века у Вахушти. Это ее не убедило: «Ну, может, они в горах где-то жили…». То есть там уже искажённая информация, осетины давным-давно покинули селение и расселились в равнинных сёлах. А сюда пришло новое население. Материал там просто уже невозможно собрать.

Я как раз в основном хожу по тем селам, где населения практически не осталось, которые нужно спасать. А в целом, чтобы собрать топонимию Северной Осетии, нужно не менее двадцати лет. В Чечне, например, собирали материал путем анкетирования. Разослали анкеты учителям, те раздали их детям, чтобы они расспрашивали стариков. Я не признаю этот метод, там много ошибок, неточностей. Нужно лично посещать села. Но бывает безвыходное положение, когда село обезлюдело, и о нем рассказывают жители соседнего села. Между нынешним грузинским районом Душет и Южной Осетией находилось десять осетинских сел в прошлом, я об этом слышал, когда собирал материал в Ленингорском районе. Нашел в селе Чермен человека по фамилии Гулиев, глубокого старика, который там родился и жил. И вот этот один информант мне рассказал про эти десять сел. Это ненормально, но у нас другой возможности не было. Информация о селах за пределами Южной Осетии будет во второй части третьего тома.

– В топонимии Северной и Южной Осетии, видимо, много повторов, одинаковых названий?

– Модель называния одна: село такого-то человека, такой-то фамилии. Многое перекликается. Возьмем слово «дур», оноозначает «камень», «твердый» и т.д. А в топонимии у него есть значение «гора», «хребет». Камень-гора – это наиболее частая ассоциация во многих языках. Она встречается очень часто в Чысангоме и Дигоре, то есть в противоположных ареалах Осетии. Причем, в обоих местах это ассоциация с быком: «галаудур» – бык-камень. Между Дигорией и Чысангомом находятся Къуыдаргом, Цъалагом, Уӕлладжыры ком и т.д., где это название спорадически тоже встречается, но основная масса сосредоточена на двух противоположных концах Осетии – северо-западе и юго-востоке. Название водораздельного хребта на южном склоне Большого Кавказа на грузинском – Харули, онопроисходит от осетинского «Галаудур», это зафиксировано в том числе в грузинских источниках – как «Галевдори». Или, скажем, почему село должно называться Хеви («ущелье»)? Это разные вещи! Тем более что это название встречается и на равнине. Я выяснил – в XVIII веке оно называлось «хъеви», то есть «хъӕу». Осетинское «хъӕу» в их языке вызывало ближайшую ассоциацию - «хеви».

– То есть, село Хеит это…

– «Хевитӕ», «хъӕутӕ». Если войти в историческую фонетику осетинского и грузинского языков, там выяснятся очень интересные вещи. Фиксаций много, я их собрал, они в первой книге третьего тома. В грузинском языке очень много заимствований, они изучены, работу эту проводила М. Андроникашвили, должна была выйти книга в двух томах «Иранские элементы в грузинском языке древнейшего периода», затем – нового и новейшего. Второй том ей не удалось издать. Я слышал, что грузинская общественность была возмущена тем, что смогла накопать автор по ходу работы.

– Существует ли такой момент в научной этике, когда ты честно и научно исследуешь, но можешь навредить истории своего народа? И приходится подтасовывать, подтягивать факты…

– Научная этика говорит, что нужно изучать факты на основе научных знаний, а то, что подтасовывается, это уже не наука, а, скорее всего, политика. Одни ученые изучают факты, а другие собственные фантазии. Этим страдают иногда и некоторые наши ученые. Я предпочитаю знать правду. Истина дороже.

– Как Вы ищете корень, на что ориентируетесь? Надо знать древние языки…

– Я окончил аспирантуру при Институте языкознания АНССР. Обязательно было изучить два живых иностранных языка и два мертвых: у меня были авестийский и древнеперсидский, которые нам читал В. Абаев. Нам преподавали введение в ирановедение, историческую фонетику и морфологию иранских языков, их историческое развитие. Надо знать это все.

– Какие выводы можно сделать, какие были открытия в ходе работы?

– Я могу пока сказать, что все, что мне удалось изучить в историческом аспекте, говорит о том, что осетины являются исконными жителями Осетии и по ту, и по эту сторону. И не только Осетии современной, но и других регионов. Архаизм, который я привел, «дур», – он гораздо показательнее, нежели какие-то грузинские построения типа «Квайса это Ква-Иси». Это конечно не Ква-Иси, потому что там есть «къ». Если бы исконное название было от Ква, его бы никто не стал переделывать в «Къва», потому что в осетинском есть оба эти звука. Нафи сравнил этот топоним с тюркским словом «къойсу» – «овечий источник», и это мне больше нравится, потому что исторически «хъвайда» в Алании тоже «овечий источник, овечья река». Надо смотреть и по другую сторону – в Горийском районе, в центре Картли, есть река Тана, даже М. Андроникашвили признала, что это скифское название. Так что перспективы у работы есть, топонимию нужно интерпретировать, причем, если рассматривать только названия крупных географических объектов, то это наша земля, вплоть до реки Куры. Реки описывают наше положение лучше всего, и это вписывается в общую теорию топонимии.

Топонимия это всего лишь один из побочных источников по истории края. К сожалению, письменных источников у нас нет, и мы вынуждены обращаться к грузинским, армянским и прочим. У меня скоро выйдет статья, которая начиналась как топонимическая, но потом быстро переросла в литературоведческую, потом и в историческую. Статья посвящена Ос-Багатару, я сделал подробный текстологический анализ поэмы «Алгузиани», опубликованной в XIX веке. Она была приписана Агуызаты Иуане, который не имеет никакого отношения к ее написанию, автор жил в XIV веке, и в самой поэме говорится, что она написана «первородным сыном Ос-Багатара». Поэма была выкрадена из Нузальской крепости. К сожалению, памятник не цельный, в 1885 году некий грузинский «историк» отобрал однучасть поэмы «Алгузиани» и выкинул из нее все, что ему не понравилось. Там было пять книг: Августиани, Алгузиани, Русиани, Сарагон и Чахилон (Цъахила). Из них до нас дошла только одна часть и та не вся: из нее удалили то, что говорилосьо завоевании Картли в 1292 году, после чего 35-летнего осетинского царя стали называть Ос-Багатаром. Если бы этот исторический памятник дошел до нас в полном объеме, мы бы историю Южной Осетии знали намного лучше. Так что нераскрытых тайн еще много, они ждут своего исследователя.

Инга Кочиева