О выборе профессии, отношении к молодым кадрам, сыгранных ролях, потере зрителя и преступном замалчивании темы геноцида 1920 года

7-09-2021, 15:14, Культура [просмотров 1247] [версия для печати]
  • Нравится
  • 0

О выборе профессии, отношении к молодым кадрам, сыгранных ролях, потере зрителя и преступном замалчивании темы геноцида 1920 годаОн продолжает искать себя. Свое место, свое предназначение, свое призвание. Свое. Но обязательно связанное с творчеством. Артист по образованию и роду деятельности, он ищет применение своим способностям и в других творческих проектах, при этом считая свою профессию основой, которая помогает ему и в его увлеченности журналистикой, и в случае с работой во Дворце детского творчества, где он обучает детей основам актерского мастерства. Григорий Мамиев – артист Госдрамтеатра им. Коста Хетагурова, автор и ведущий ряда телевизионных проектов, режиссер документальных фильмов, директор кинокомпании «ALLONфильм» и, наконец, педагог по актерскому мастерству. Его история в искусстве началась задолго до осознанного выбора профессии и до определенного момента была всего лишь своеобразным увлечением на фоне поиска более приземленной, как принято считать, профессии. Служба в ОМОНе, которую он почти три года совмещал с работой в любительском театре и сельском Доме культуры, попытки найти творческую самореализацию в хореографии – метания молодости приостановил один шанс, который, казалось бы, поставил точку в поиске себя и своего призвания. В 2009 году в Цхинвале объявляется набор осетинского курса в Театральный институт им. Щукина. Григорий успешно проходит творческие испытания и на четыре года уезжает в Москву, оставив в Цхинвале семью, в которой уже был маленький ребенок, и работу, хоть как-то позволяющую ее обеспечивать. Вопреки сложностям, которые, по собственному призванию самого артиста, сопровождали его на протяжении четырех лет обучения, это именно тот случай, когда игра стоила свеч. Сегодня Григорий Мамиев один из самых заметных молодых артистов юго-осетинской труппы. Заметных не только с точки зрения профессионального мастерства, но и степени занятости в постановках – за восемь лет работы в театре у него уже около 15 работ на сцене.

– Григорий, все еще помнится не совсем понятная и довольно неприятная история с юго-осетинским курсом, в составе которого Вы обучались в театральном институте им. Б.Щукина, когда для вас, 15-ти молодых артистов, только получивших дипломы одного из лучших театральных ВУЗов России, места в нашем театре не нашлось. Сейчас в театре служат еще две Ваши однокурсницы, но на тот момент, в 2013 году, Вы оказались единственным, кто смог пройти в театр через закрытые двери?

– Это была не просто неприятная история, а, скажем прямо, безобразная ситуация, из-за которой наш театр, все последние годы остро нуждающийся в молодых кадрах, не смог получить как минимум семь профессиональных артистов. Почему только семь из пятнадцати? После 3-го курса мы показывали свои спектакли на севере Осетии. Туда же приехалтогдашний директор театра Филипп Каджаев, который каждому из нас адресовал вопрос о том, кто из нас после обучения хочет работать в театре на юге Осетии. Семь человек из пятнадцати изъявили желание вернуться после учебы в Цхинвал, причем среди желающих были и северяне. То есть за год тут все знали, что должна вернуться молодежь, однако никто к этому не подготовился. Обычная безалаберность, так свойственная во многих вопросах, касающихся культуры. Театр – это специфическая организация, тутлюдей в 65 лет на пенсию не отправишь. Здесь невозможно отправить на заслуженный отдых артиста в 70, и даже в 80 лет, если он продолжает работать на сцене. И не просто работать, но и по своему учить мастерству более молодые поколения артистов. Задача чиновников от культуры – решать вопросы трудоустройства молодых кадров по-другому, открывая новые штатные единицы и т.д. В нашем случае, а это был 2013 год, до этого попросту никому не было дела. Между тем, у нас были великолепные дипломные работы, но даже их мы не смогли показать в Цхинвале, хотя эти спектакли, при адекватном развитии событий, должны были найти свое место в репертуаре театра. Это и «Ромео и Джульетта» Шекспира в постановке Овчинникова, и «Тиль» Горина в постановке художественного руководителя нашего курса Анны Дубровской, и другие работы, которые были высоко оценены профессионалами в Москве. В Москве, но не здесь, к сожалению. Поэтому после окончания ВУЗа каждый из нас искал свое место под солнцем театра самостоятельно. Большинство моих однокурсников устроились в театры севера Осетии и очень успешно там работают. В моей же истории трудоустройства определяющим стал фактор случая. Случая в определенной степени тяжелого, и не только с точки зрения личного восприятия. Накануне моего возвращения в Цхинвал не стало выдающегося мастера сцены, Народного артиста РЮО Ростика Дзагоева. Получилось так, что через пару месяцев меня приняли именно на этот освободившийся штат. Ростик Георгиевич, которого я хорошо знал с периода работы в Народном театре, фактически был для меня эталоном в профессии, величиной, которая была образцом мастерства. С одной стороны было неприятно осознавать, что ты пришел на место умершего человека, с другой – это накладывало и большую ответственность, поскольку с уходом большого мастера театр потерял одну из своих крепких основ, которую заменить невозможно, но приложить максимум усилий, чтобы подпереть плечом сценическое искусство уже и в твоей ответственности. Поэтому начинал работу в театре с определенным рвением и большим желанием проявить себя.

– Насколько это получилось? Ведь Вы пришли в театр в период не сов-сем благоприятный для сценического искусства, поскольку тогда все еще был Совпроф, набивший оскомину, но вместе с тем по-своему удачный момент для молодого артиста, только начинающего свой путь в профессии, когда в театре уже критически ощущалось отсутствие молодого поколения и востребованность молодого кадра, кажется, была закономерностью…

– К сожалению, с распростертыми объятиями меня никто не принял. И дело не в материальной стороне. С этим как раз руководство театра сделало все возможное. Филипп Каджаев, тогдашний директор театра, мне еще предложил полштата как надбавку к окладу. И это, скорее, был жест, дающий понять, что молодежь хотят поддержать, что было, конечно, приятно. Но вот что касается творчества, то здесь все было немного сложнее. Конечно, есть артисты, которые и на заре своейпрофессиональной деятельности, да и позднее, довольствуются даже эпизодическими ролями, и придерживаются распространенной истины о том, что не бывает маленьких ролей, бывают маленькие артисты. Понятно, что у меня и в мыслях не было оспаривать это понятие, но все же каждый случай индивидуален. Начинать свой путь на профессиональной сцене с эпизодов, когда вся роль артиста сводится к фразе «кушать подано», мне совсем не хотелось. И у меня были свои причины так считать. Я на тот момент уже преодолел определенную профессиональную планку, участвуя в дипломных спектаклях, где у меня почти везде были главные роли. И, возможно, поэтому на меньшее внутренне уже не был согласен...

Первую роль, которую мне дали в театре, была роль волка в «Красной шапочке», за которую я взялся с большим удовольствием. Эту роль я и сегодня считаю одной из своих лучших работ. Потом уже было сложнее. При распределении ролей к постановке Тамерлана Дзудцова «Мещанин во дворянстве» мне досталась роль слуги. Роль без слов с парой выходов. И это встретило протест с моей стороны. Я пошел к режиссеру и прямо сказал, что выходить в безмолвном образе не буду. Или он утвердит меня в другой роли, или я в этом не участвую. Повторю, никакого желания ждать своего шанса годами, у меня не было. Хотя многие меня не понимали, и даже открыто говорили, что это неоправданная амбициозность. Приводили в пример Диму Парастаева, других мастеров сцены, которые успешно воплощают на сцене роли второго плана и никогда не обращают внимания на значимость ролей. И никто не хотел слышать аргументы о том, что эти артисты на сцене по 20 и более лет, что они уже десятки раз показали, чего стоят как профессионалы, поэтому сегодня могут позволить себе все. И эпизод, и второй план, и участие в массовке. Но я не хотел начинать свою профессиональную историю с персонажа без имени, без слов. Мне было важно себя показать. И тогда, и сейчас. Вот все это я аргументированно изложил и режиссеру спектакля Тамерлану Дзудцову. И в итоге все закончилось тем, что в этом спектакле мне досталась роль второго плана – учителя музыки. Эта роль принесла определенное удовлетворение от работы, которое стало возможным благодаря моей напористости. Как и в жизни, в театре тоже нужно уметь бороться за свое место под солнцем. Сидеть и ждать – это не про меня.

– В любом случае, недостатка в работе у Вас не было. Закулисные моменты известны только Вам, зритель же видит работу на сцене, видит роли, которые позволяют артисту проявить себя в достаточной степени, и тут уже сложно ссылаться на обстоятельства. Роль либо получается, либо нет. Полутонов в актерской профессии не бывает. Есть удовлетворение от работ, которые удалось осуществить на сцене?

– Каждый раз по-разному. Есть роли, которые я считаю успешными и есть работы, которые не удалось довести до изначально поставленной перед собой планки. На сегодняшний день считаю своими наиболее удачными работами роль Буланова в постановке Андрея Цисарука «Лес» и Хана Мулдарова в трагедии «Æфхæрдты Хæсанæ» Розы Бекоевой. И это не только моя заслуга как артиста, в обоих случаях это моменты, когда артист и режиссер просто совпали. То есть режиссер видит тебя в своей постановке и ставит перед тобой задачи, которые ты выполняешь. Он работает с тобой, разбирает все даже тончайшие нюансы характера твоего персонажа. И это имеет итог, безусловно. И, кстати, в обоих случаях это были не главные роли. В «Ныййарæджы кадæг», еще одной постановке Тамерлана Дзудцова, у меня была весьма заметная роль, фактически вторая по значимости, в «Азау и Таймураз» режиссера Фатимы Качмазовой была главная роль, в «Фатиме» я исполнил роль Джамболата, но здесь я буду более сдержан в оценках.

– Фактически Вы озвучили свои предпочтения среди режиссеров. И тут уже естественный вопрос про Казбека Джелиева и его «Дон Жуана». Можно ли сказать, что образ Дон Жуана является своеобразным пиком Вашего творчества?

– Скажу по-другому. Дон Жуан – это очередная покоренная вершина в профессии. Она более внушительная, чем прежняя, которой я считаю свою роль в трагедии «Æфхæрдты Хæсанæ». С Казбеком Джелиевым мы однокурсники, теперь он еще и режиссер, который заметно повлиял на меня в творчестве, в профессии. Так получилось, что его режиссерское видение удивительным образом совпало с моим. И мы смогли через образ моего героя показать собирательный образ нашего общества. Дон Жуан не насильник, в его действиях нет элемента силы, само общество перед ним преклоняется, само общество ему покоряется, значит это общество, потерявшее ориентиры, потерявшее себя и поддающееся любому греху. И тут виноват не мой герой, которого все считают развратником и безбожником, а само общество, которое фактически его делает таким. Думаю, с Казиком у нас шаблона не получилось. И я невероятно благодарен Казбеку Джелиеву за совместную работу, которая мне очень многое дала.

Кстати, чем больше времени проходит, тем больше я вникаю в характер своего героя, и тем больше хочется его украсить новыми красками. Мне кажется, в новом сезоне это будет уже более совершенный образ, более отполированный характер. Мы планируем показать спектакль в конце сентября и в Цхинвале, сразу после открытия сезона, и на севере Осетии. Что касается Вашего вопроса о предпочтениях среди режиссеров. Я не упомянул Тамерлана Дзудцова, с которым у меня несколько совместных работ, не потому, что я считаю его меньшим профессионалом, чем тех, о которых я сказал выше. Нет. Конечно, это несомненный мастер со своим почерком и с ним, в принципе, легко работать. Но это лишь в том случае, если он объясняет мне, как артисту, чего он от меня требует в работе над ролью. А с Тамерланом Ефимовичем это бывает достаточно редко, у него другой стиль, он как бы, наоборот, предоставляет определенную свободу артистам, дает им право собственного выбора, а мне так работать сложно. Дзудцову как мастеру важна больше целостная картинка спектакля. Какие-то детали, через которые он выражает именно свои режиссерские задумки. Он как бы отделяет зоны ответственности – свою и артистов. И тут уже каждый артист определяет свою работу в меру возможностей. Есть артисты, которые делают свои роли сами, может быть в силу опыта, в силу подходов к работе. Мне так некомфортно. Я за тесную связь режиссера и артиста на площадке. И это вовсе не капризы, какиногда многие мне говорят. Мне, как артисту, важно понимать, чего от меня хотят и что хотят показать. Поэтому я за режиссеров, которые работают с артистами.

– Сейчас Вам предстоит очередная работа с Дзудцовым. В постановке «Последний свидетель», посвященной геноциду осетинского народа 1920 года, Вы должен воплотить одну из знаковых ролей – роль Мате Санакоева. Это одна из ключевых фигур национально-освободительного движения начала прошлого века. Человек – глыба. И это не художественный вымысел, а исторический материал с реальным прототипом. Будет сложно, безусловно. Нет опасений не справиться?

– Я пока не дошел до активного процесса работы над спектаклем, то есть сцен с моим участием. Режиссер еще не вызывал на репетиции, но я достаточно изучил характер Мате Санакоева. Это был человек-стратег, это не просто воин, а человек, умеющий думать гораздо шире просматриваемых горизонтов. Признаться, я немного удивился, когда Тамерлан Дзудцов предложил эту роль именно мне. В труппе есть артисты, которые в силу опыта, профессионального мастерства могли справиться с данным образом великолепно. К примеру, я сам видел в этой роли Артура Гаглоева. Но доверие режиссера мне навязало чувство ответственности. Это, во-первых. Во-вторых же, взявшись за образ, являющийся символом мужества осетинского сопротивления, никак невозможно допустить даже незначительные оттенки бледности и вместе с тем важно не переборщить. Одно дело, когда ты один из 13 коммунаров, тоже являющихся символами героизма, и другое дело, когда ты должен показать человека, который не просто воевал, а, по сути, отвечал за стратегию... Я готов к этой ответственности, но опять-таки все зависит от режиссера, какие он выстроит акценты и какие качества вынесет на первый план. Думаю, что образы осетинских героев должны быть с особым нервом, отчетливо показывающие менталитет, характер народа. Но без лишней суеты и надрыва.

– Тема геноцида для Вас близка не только с позиции предстоящей работы. Это тема, в которой Вы уже с 2014 года. Ваш фильм «Iron Vandee», рассказывающий о геноциде 1920 года, давно уже вышел за пределы Республики. Были показы на севере Осетии, в Волгограде... Потом был другой фильм о кровавых событиях 20-ых годов, «Хæхтæ æвдисæнтæ», который до сих пор не дошел до своей целевой аудитории. Недавно Вы вполне недвусмысленно высказались по этому поводу, фактически обвинив определенных людей, ответственных за тему геноцида, в равнодушном и безответственном отношении…

– «IronVandee» мы сняли за 35 тысяч рублей, но это была работа, которая по-своему прозвучала. И это показывает, что даже при отсутствии средств можно многое сделать. Но когда на уровне государства создаются комиссии, призванные отвечать за конкретные, наиважнейшие для народа направления, это уже заставляет задумываться. «Вандея» была об общих событиях 1920 года, а новый фильм рассказывает о героях, людях, которые защитили свою землю и спасли сотни людей. Это фильм о Мате Санакоеве и Рутене Гаглоеве. Да, это только два персонажа нашей освободительной борьбы, но это знаковые личности… Фильм готов, но, по сути, как оказалось, никому не нужен. И это логическому объяснению не поддается. У меня в связи с этим есть вопросы, которые я задаю всегда и везде. Не раз я адресовал их и председателю комиссии, которая занималась темой геноцида и которую возглавлял Эрик Пухаев. К сожалению, теперь я даже не знаю, кто этими вопросами занимается… Еще в прошлом году, на 100-летие геноцида, я предложил готовую работу и попросил ее внести в план мероприятий. То есть предложил готовый фильм, нужно было просто провести презентацию фильма... Глухо... И равнодушно... А ведь мы, таким образом, сами же задвигаем столь важную для нации тему. С 1920 года по 1989 год прошло менее 70 лет, мы забыли геноцид и поплатились за это уже в конце ХХ века. Теперь мы уже забываем и то, что было в новое время, в начале 90-ых. Пройдет время, и мы забудем даже август 2008 года… И люди, которые намеренно или неосознанно «блокируют» эти темы, люди которые хотя бы в силу своих должностных полномочий, я уже не говорю о национальной принадлежности, задвигают все это важное, все первостепенное, являются просто преступниками. Очень резкое и неприятное определение, конечно, но тут нельзя обойтись более мягким определением «вредительство».

– Возвращаясь к теме театра, но теперь в контексте свойственной Вам временами категоричности. Многие не поняли Ваш своеобразный демарш, когда весной этого года Вы отказались выходить на сцену и играть спектакль перед фактически пустым залом. Радикальный способ привлечь внимание?

– Да, но не к себе. К проблеме, которая как ржавчина, разъедающая железо с течением времени, разрасталась на наших глазах. Да и сегодня, думаю, процесс не приостановлен, потому что пораженную область по большому счету никто не лечит. Мы видим, как от нас уходит зритель, и ничего при этом не делаем. Если бы это было разовым провалом, то да, артист должен уважать каждого своего зрителя, и даже если в зале сидит один человек, должен выйти на сцену. Но когда этот пустой зал становится своего рода данностью, я считаю, что мы должны задуматься, почему? Почему Госдрамтеатр, являющийся своеобразным центром национальной культуры, не может собрать зал? Или мы показываем этому зрителю то, что он не хочет видеть и ему это не интересно, или же мы допускаем определенные провалы в работе по привлечению зрителя. Закулисные разговоры и мои возмущения по этому поводу не имели никакого эффекта, поэтому свой протест мне пришлось выплеснуть вот таким образом... Я работал в любительском театре, работал в сельской самодеятельности, выступал в клубах, на сельских подмостках, под открытым небом для сельских жителей, зачастую для 5-10 человек. Но я не хочу допускать мысли, чтобы в шикарное здание со всеми условиями для работы мы собирали такое же количество людей. Тогда уже нет понятия национальный Государственный театр. Ведь театр – это не здание, это не зал на 450 человек. Это – искусство, это творчество, это спектакли, которые кому-то нужны. А если зал пустой, значит мы делаем что-то не так. Либо мы зрителя не привлекаем своим творчеством, либо мы его не убеждаем, что он должен к нам прийти. И в этом случае, на мой взгляд, нужно что-то менять. А как менять, если мы сами себе лжем, продолжая убеждать себя же что все хорошо, и пустой зал из раза в раз это не потому, что спектакль плохой или за 5-7 лет уже поднадоел зрителю, а просто так получилось... Меня тогда многие упрекали в том, что я не прав. Выговор даже дали. Но, выводов, думаю, в итоге так никто и не сделал. Новый сезон, который стартует уже совсем скоро, думаю, опять все покажет. Но в любом случае, я не жалею о своем поступке. Это был осознанный шаг, за который мне не стыдно. Можно быть овощем или водорослью и плыть по течению. А можно быть человеком, который имеет свое мнение. По крайней мере, каждый на это мнение имеет право. Целостность театральной цепи давно уже нарушена, и если процесс разрушения вовремя не приостановить, у этого еще будут последствия. Это долгий разговор и отдельная большая тема.

– А в Ваших дальнейших планах преобладает театр?

– Не только. Хотя сцена для меня важна. Но есть идеи новых телевизионных проектов. Кроме того есть желание дальше работать с детьми во Дворце... Кстати, эта работа приносит мне невероятное удовлетворение. Я как будто сам продолжаю учиться, вовлекая их в творческий процесс. Работаю с детьми уже восемь лет, и мои воспитанники, которых я набрал в первые годы своей работы, впоследствии поступили на актерский факультет. Значит результат от моей работы есть. Поэтому вполне логично ее продолжить. Как и все то, чем я занимаюсь. А успехи или неудачи будут всегда. Я готов и к тем, и к другим.

Рада Дзагоева

На фото:

1. Спектакль «Æфхæрдты Хæсанæ». Фото А. Кочиева

2. Спектакль «Дон Жуан». Фото А. Кочиева

3. После завершения работы над «Iron Vandee». Из архива Гри Мамиева

О выборе профессии, отношении к молодым кадрам, сыгранных ролях, потере зрителя и преступном замалчивании темы геноцида 1920 года
О выборе профессии, отношении к молодым кадрам, сыгранных ролях, потере зрителя и преступном замалчивании темы геноцида 1920 года
О выборе профессии, отношении к молодым кадрам, сыгранных ролях, потере зрителя и преступном замалчивании темы геноцида 1920 года

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Новости

«    Июль 2022    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Популярно